Как похорошел Париж при бароне Османе или великое переселение камней | 1853 - 1870 год

Париж, как известно, подобен капризной красавице: он меняет наряды, не спрашивая мнения тех, кто живёт в его старых стенах. Но тот маскарад, что устроили здесь в 19 века, не идёт ни в какое сравнение с обычной сменой декораций. Сие было подлинное хирургическое действо, учинённое без хлороформа, но с удивительным косметическим эффектом, достойным изумления потомков.

Нынче, прогуливаясь по Елисейским Полям или сворачивая на бульвар Сен-Жермен, мы редко задумываемся: а кто же, собственно, выпрямил сии линии и раздвинул стены? И, главное, с какой стати? Мой сосед, старый книготорговец с улицы Бонапарта, человек наблюдательный и ехидный, как-то заметил: «Париж до барона Османа, сударь мой, походил на хорошо сваренный суп — сытный, густой, но ложка в нём стояла. А после Османа суп сей процедили, разлили по хрустальным тарелкам и подали к столу всей Европы».

Я часто размышляю над этой метафорой, когда прохожу мимо домов с их обязательными балконами и единообразными фасадами. Красиво, спору нет, но чувствуется в сей красоте нечто казарменное, дисциплинарное, этакий порядок ради порядка. Впрочем, не мне судить императора Наполеона III и его знаменитого префекта. Я человек в Париже пришлый, хоть и обжился тут, и могу позволить себе роскошь наблюдать со стороны, не будучи слишком уж замешанным в местные страсти.

Затея императора и воля префекта

Всё началось не с архитектурного каприза, как полагают иные, а с уязвлённого самолюбия государя. Император Наполеон III, человек, проведший лучшие годы своей молодости в Англии, в изгнании, никак не мог запамятовать тамошних широких проспектов, зелёных скверов и, что греха таить, исправно работающей канализации. Вступив на престол и оглядев свою столицу, он, по слухам, пришёл в совершеннейшее уныние. Средневековый город, с его зловонными ручейками, текущими прямо посреди мостовых, и лабиринтами улочек, где двум экипажам разъехаться было сущее наказание, казался ему позавчерашним днём истории, которую надлежало сдать в архив без права переписки.

Представьте себе, милостивый государь: ещё в сороковых годах 19 века в центре Парижа не существовало тротуаров! Люди ходили по мостовой вперемешку с экипажами и верховыми, а грязь после дождя стояла такая, что дамы переходили улицу на руках у носильщиков, коим платили су за услугу. Иные остряки поговаривали, что парижанку можно отличить от провинциалки по умению лавировать между лужами, не замочив подола, — но ловкость сия давалась ценою ежедневного риска угодить под колёса.

Император жаждал воздуха, света и движения. В 1853 году он обрёл того, кто умел двигать не только бумаги, но и целые кварталы, словно шашки на доске. Жорж-Эжен Осман, тогда ещё просто префект департамента Сена, оказался человеком удивительной породы: он любил прямые линии пуще, чем людей, а власть — пуще, чем искусство. Выходец из эльзасской семьи, сухой, педантичный и бесконечно амбициозный, он взялся превратить Париж из «старого парика» в «современного франта», невзирая на издержки и вопли обывателей.

Говорят, Наполеон III, вручая ему полномочия, начертал на карте Парижа цветными карандашами свои пожелания — красные линии будущих проспектов, коими он желал прошить ветхий город. Осман же, взглянув на императорские каракули, лишь сухо заметил: «Сие будет стоить бешеных денег, ваше величество». И оказался прав, ибо счёт потом пошёл на миллиарды франков.

Каким был старый Париж

Дабы уразуметь масштаб свершившегося, надобно хоть одним глазком заглянуть в тот город, который Осман застал в начале своего правления. Париж середины века — сие скопище узких, кривых улочек, многие из коих не имели даже названий, а лишь номера либо прозвища, данные народом. Дома вплотную лепились друг к дружке, верхние этажи нависали над нижними, почти смыкаясь над головой прохожего, отчего даже в полдень на первых этажах царил полумрак, приличный скорее сумеркам. Солнце сюда попросту не заглядывало, и жители сих кварталов росли бледными, словно комнатные растения.

Санитарное состояние города было, прямо скажем, чудовищным. Нечистоты выплёскивали прямо из окон с предупредительным криком «Берегись воды!», и прохожий, не успевший отскочить, рисковал заработать не только испорченный сюртук, но и какую-нибудь болезнь, коих в те годы водилось предостаточно. Водовостоков не существовало в помине, вода из умывальников и кухонь лилась прямо на мостовую, где перемешивалась с конским навозом и гниющей снедью, создавая букет ароматов, коему позавидовал бы любой парфюмер, вздумай он создать духи под названием «Eau de Paris».

Запахи стояли такие, что путешественники, подъезжая к Парижу, ещё за версту чуяли его приближение по этому самому букету. Иностранцы же, особливо англичане, сморкались и крутили носами, чем немало забавляли местных жителей, привыкших к своему амбре, как рыба к воде.

Особливо славился своим зловонием квартал Ле-Аль, центральный рынок. Там вперемешку с гниющими овощами и тушами мяса ютились тысячи людей в домах, где на одном этаже могло жить по двадцать-тридцать душ — и это не считая крыс, коих водилось видимо-невидимо. Водопровода не было и в заводе, воду таскали из уличных колонок, коих на весь город насчитывалось едва ли полторы сотни. Холера 1832 года, унёсшая двадцать тысяч жизней, была прямым следствием сей антисанитарии, но даже она не научила городские власти уму-разуму — ибо слишком дорого было перестраивать, да и кто бы на сие решился, имея в кармане пусто, а в голове ветер?

Помимо антисанитарии, старый город был рассадником преступности, настоящим вертепом. В этих тёмных, извилистых переулках, где полицейский появлялся редко, а если и появлялся, то группами не менее трёх человек, орудовали целые банды, чувствуя себя вольготнее, чем птицы в небе. Квартал Двора Чудес, воспетый Виктором Гюго, хоть и был в значительной степени снесён ещё при Людовике XIV, оставил после себя дурную наследственность. Беднота, нищие, воры, жулики всех мастей — все они селились в этих каменных мешках, ибо как ловить преступника в лабиринте, где каждая подворотня ведёт в тупик, а каждый тупик имеет три выхода через соседние дома, через подвалы и чердаки? Ищейка бы там заблудилась, не то что полицейский.

Как ломали старый город

Надобно понимать, что Париж середины века был не только антисанитарным, но и политически опасным, что для императора, надо полагать, было едва ли не важнее зловония. Узкие улочки района Ле-Аль или острова Сите служили не только пристанищем для торговок зеленью, но и идеальным местом для строительства баррикад, коими французы всегда славились пуще, чем кружевами и винами. Только слепой не видел связи между теснотой улиц и политическими бунтами 1830 и 1848 годов, когда Париж покрывался баррикадами, словно оспой.

Осман, будучи человеком военным по духу и происхождению, видел сию связь превосходно. Его широкие проспекты — это не только прогулочные аллеи для фланирующей публики, но и прямые линии стрельбы для пушек, и пути для быстрой переброски войск из казарм в рабочие предместья. Баррикады на такой улице не построишь — простреливается насквозь картечью, да и солдатам где развернуться каре против толпы. Умно, ничего не скажешь.

Взяв в руки циркуль и закон об экспроприации (чудо бюрократической мысли, позволявшее выселять людей «для общественной пользы», словно тараканов из щелей), Осман принялся чертить будущее поверх прошлого, невзирая на лица и судьбы. Он сносил целые кварталы, возраст коих исчислялся веками. Исчез старый Париж, тот самый, что помнил ещё Генриха IV и кардинала Ришелье, что видел Варфоломеевскую ночь и взятие Бастилии. На месте кривых переулков пролегли прямые, как стрела, магистрали. Вместо лачуг выросли шестиэтажные дома из тёсаного камня, единообразные, словно солдаты в строю.

Существует забавный анекдот, а может и быль: когда один из подчинённых Османа явился с докладом о сносе очередного ветхого здания, барон будто бы полюбопытствовал: «А чей, собственно, это дом?» Ему ответили: «Ваш, господин префект, вы там изволите квартировать с семейством». Осман помолчал с минуту и изрёк: «Тем паче. Общественное благо превыше личных удобств, сударь мой». 

Анатомия нового дома

Именно тогда, в пятидесятых-шестидесятых, родился тот самый «османовский стиль», который мы теперь почитаем за исконно парижский, забывая, что до Османа Париж выглядел совершенно иначе. Дом строился из тёсаного камня, обычно на шесть этажей, и имел строго определённую внутреннюю иерархию, отражавшую социальное расслоение общества пуще любых сословных перегородок. Всё в сём доме было подчинено логике и порядку, ничего лишнего, никакой средневековой асимметрии, никаких капризов архитектора — только утверждённый префектурой фасад.

Этажи делились по принципу «чем выше, тем беднее», но с некоторыми тонкостями, достойными внимания праздного наблюдателя.

Первый этаж, а точнее, то, что ниже, — подвал и полуподвал. Сие царство мрака и сырости отдавалось под кухни, кладовые и квартиры прислуги. Туда свет проникал скупо, сквозь решётки на уровне тротуара, сквозь кои парижане имели обыкновение разглядывать снующих внизу поварят и судомоек. В народе сии застеклённые отверстия в тротуаре прозвали «подвальными окнами», и парижский мальчишка частенько норовил плюнуть туда, за что получал от внезапно выскочившего повара увесистую затрещину.

Первый этаж, выходящий непосредственно на улицу, отдавался под коммерцию. Здесь располагались магазины, лавки, кафе, банки, аптеки. Потолки были высокими, витрины — широкими, дабы привлекать праздного покупателя. Над магазином, в антресолях, ютилась прислуга сих самых магазинов или мелкие служащие — комнатушки там были низкие, тёмные, с видом на вывеску, но зато имелся отдельный вход с чёрной лестницы, что для прислуги почиталось за благо.

Второй этаж, он же «бельэтаж», «благородный», считался самым престижным во всём доме. Потолки здесь были самыми высокими, балконы — самыми широкими и богато украшенными кованой решёткой. Здесь селились люди состоятельные, буржуа, врачи, адвокаты, преуспевающие художники. С балкона сего этажа было удобно раскланиваться со знакомыми, прогуливающимися по тротуару, и наблюдать за уличной жизнью, не смешиваясь с чернью. В ясную погоду хозяева выставляли на балкон цветы в кадках, отчего фасад дома приобретал вид нарядный и уютный.

Третий и четвёртый этажи — так называемое «дворянство» среднего пошиба. Здесь тоже селились люди приличные, но уже без претензий на аристократизм: профессора, инженеры, чиновники средней руки, вдовы с небольшим достатком. Балконы здесь уже поуже, потолки пониже, но ещё вполне пристойно. Квартиры на сих этажах снимали обычно солидные семьи, с детьми и прислугой, коей полагалась отдельная комнатка при кухне.

Пятый этаж — царство мелкой буржуазии и служащих. Здесь уже потолки совсем низкие, балконы узкие, но обязательные — Осман требовал симметрии фасада, и даже бедным полагался балкон, пусть и чисто символический. Квартиры на пятом этаже были дешевле и меньше, их снимали приказчики, конторщики, гувернантки на пенсии, мелкие рантье, коим не хватало на бельэтаж.

Шестой этаж, под самой крышей, — мансарды. Сии каморки, выходящие окнами либо во двор, либо на улицу, но с косым потолком, отдавались под жильё прислуге, рабочим, студентам, начинающим художникам и прочему люду, коему теснота не в диковинку, а виды с высоты заменяют квадратные метры. Подъём на шестой этаж пешком (лифтов тогда не было и в помине) составлял добрых десять минут, и курьеры, доставляющие покупки, получали на чай ровно вдвое больше, если шли на самый верх.

Крыши парижских домов, крытые цинком или черепицей, с их бесчисленными дымоходами и мансардными окошками, составляют ныне отдельную прелесть парижского пейзажа. Но в те годы, когда Осман только отстраивал город, на сих крышах кипела своя жизнь: там сушили бельё, держали голубей, а в тёплые ночи беднота спала, спасаясь от духоты каморок.

Что появилось взамен

Помимо зданий, Париж обзавёлся вещами, без коих мы его уже и не мыслим. Появились знаменитые колонны Морриса, на коих расклеивают театральные афиши, чугунные скамейки в скверах, изящные решётки у корней деревьев (чтобы лошади не грызли кору, а экипажи не портили газоны). Булонский лес и парк Бют-Шомон были разбиты на пустырях и каменоломнях — для прогулок публики, дабы было где дышать свежим воздухом, не выезжая за заставу.

Бют-Шомон, к слову, место удивительное и даже фантастическое: там ещё сохранились скалы, и когда гуляешь по сему парку, с его гротами и водопадами, трудно поверить, что ещё недавно здесь была зловонная свалка и каменоломня, где добывали камень для тех самых османовских домов. Ныне же — озёра, водопады и храм Сивиллы на скале, откуда открывается вид на весь северный Париж, до самого Монмартра. Истинное торжество прогресса над запустением.

В недрах города Осман проложил 585 километров канализационных труб. Сие была настоящая подземная революция, достойная пера Жюля Верна! До него сточные воды текли, куда бог пошлёт, отравляя воздух и распространяя холеру и тиф. Теперь же под ногами парижан возникла гигиеническая бездна, коей гордился весь цивилизованный мир. В сию канализацию даже водили экскурсии для важных гостей — на лодках, с факелами, как в катакомбы, только чище и просторнее. Представьте себе изумление провинциала, коий узнавал, что под Парижем течёт целая подземная река нечистот, управляемая инженерной мыслью и текущая строго по расписанию!

Появились и вокзалы. Огромные, стеклянные, чугунные, они стали воротами для товаров и людей, кои тут же направлялись в новые «храмы торговли» — универмаги «Бон Марше» и «Принтам». Женщины, ещё недавно торговавшие на грязных рынках, задрав подолы и стоя по колено в грязи, теперь могли прогуливаться под стеклянными куполами, разглядывая шляпки и кружева в зеркалах во всю стену. А какие там устроили буфеты! Мрамор, позолота, хрусталь. Для парижанки тех лет сходить в «Бон Марше» означало приобщиться к цивилизации, а заодно и истратить годовое содержание супруга.

Что осталось за фасадом

Но, как водится на Руси, а равно и во Франции, всякое великое дело имеет свою тёмную сторону, о коей не принято говорить в путеводителях. Парижане тех лет, коих сгоняли с насиженных мест, словно тараканов с тёплой печки, отнюдь не рукоплескали Осману и не бросали цветов под копыта его лошади. Его прозвали «Аттила-префект», а в народе ходили злые карикатуры, где барон изображался с огромными ножницами, режущими карту города на лоскутки.

Беднота, жившая в центре веками, оказалась выброшенной на окраины — в Бельвиль, Менильмонтан или за кольцо бульваров, ибо квартиры в новых домах с этажами для прислуги и парадными подъездами были им не по карману. Город разделился на богатый, сверкающий центр и нищие, злые предместья, что потом, уже при Коммуне, аукнулось кровавыми событиями. Один мой знакомый архивариус, копаясь в старых бумагах, отыскал забавную запись в дневнике некой торговки рыбой с острова Сите: «Барон украл у меня небо, — писала она корявым почерком, — потому что ране я видала его клочок над крышей, а теперь вижу токмо его фасад, и тот в три этажа». А другой парижанин, лишившийся своей лавки, начертал на стене одного из новых бульваров углём: «Осман, ты отнял у меня дом, но не отнимешь солнца». Солнце, впрочем, тоже отняли — высокие дома закрыли его от тех, кто остался жить в переулках, не тронутых реконструкцией.

Осман не гнушался и сомнительными финансовыми аферами, ибо финансист он был первоклассный, хоть и не всегда чистый на руку. Он скупал землю по дешёвке, прокладывал бульвар и продавал участки вдвое, а то и втрое дороже. Город погряз в долгах, как муха в мёду. К 1870 году, когда Вторая империя рухнула под тяжестью франко-прусской войны, словно карточный домик, терпение налогоплательщиков лопнуло. Османа отправили в отставку с треском, хотя и с почётом. 

Наше время

Ныне страсти улеглись, отбушевали и схлынули, словно вода после половодья. Пыль от сносов осела на кладбищах, и парижане, как ни странно, полюбили этот новый, «османовский» Париж, позабыв, чего им это стоило. Мы ворчим на пробки, на шум, на тесноту, но не хотим отказываться от широких тротуаров. Ругаем мэрию за налоги, но гордимся видом на Оперу Гарнье, завершающую перспективу проспекта, словно драгоценный камень в оправе. Туристы не выпускают из рук фотокамер именно на тех улицах, кои когда-то прорубил безжалостный барон, и понятия не имеют, что под ногами у них — кости старого Парижа.

И когда моя болонка Патриция, глупая, но прелестная собачонка, отказывается гулять в сквере, требуя тащить её на Елисейские Поля, я думаю, лениво помахивая тросточкой: вот ведь казус, достойный удивления. Собака, не ведающая истории, не знающая имён Наполеона и Османа, выбирает маршрут, проложенный волей императора и циркулем человека, которого ненавидели все современники, кроме, пожалуй, самой истории и праздных фланёров вроде меня.

Дмитрий Павлович Стрешнев,

Парижский обозреватель.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал: анонсы статей, рубрика "Служебные записки" и другое.