Мотивы филантропии: от античных терм до купеческого завещания

Нынче, как услышишь слово «благотворительность», воображение тотчас рисует либо строгие гала-вечера с фраками и бриллиантами, либо скромные ящички для пожертвований при выходе из колбасной лавки. Однако путь, пройденный человеческим милосердием, дабы облечься в сии современные формы, насчитывает не одно столетие и полон таких неожиданных поворотов, что иной авантюрный роман покажется скучной проповедью. Это история не только о помощи ближнему, но и о тщеславии, и о страхе перед геенной огненной, и о политическом шантаже (ныне, кажется, именуемом пиаром), и даже о пресловутых «веселых» балах, где шампанское лилось рекой якобы во имя спасения бедняков.

Начнем с древних. Взять хоть эллинов, хоть римлян. Ныне принято ругать их за жестокосердие, но не всё так прямолинейно. Просто они были народом практичным и сантиментов не разводили. Встретить нищего на афинской улице почиталось дурным знаком, это верно. Но само понятие «филантропия», ими же и выдуманное, означало вовсе не умиление над убогим, а добропорядочность гражданина, радеющего о полисе. Это вам не барышня с книжечкой для сбора на пролетку безлошадному извозчику. Это серьезно.

Римляне же, с их имперским размахом, и вовсе превратили подаяние в орудие государственной политики. Хлебные раздачи — знаменитые фрументации — проводились отнюдь не из жалости к голодному люмпен-пролетариату. Просто император, будь то Траян или Нерон (хоть и мерзавец, а политику понимал), знал: сытый плебс не бунтует. И строили они не богадельни, а термы — бани общественные, где любой римский гражданин мог и кости попарить, и о делах потолковать. И называлось сие не благотворительностью, а «munificentia» — обязанность богатого человека перед обществом, так сказать. Христианского сострадания тут и не ночевало. Как справедливо заметил Цицерон (человек, безусловно, просвещенный), выкупать пленных и призревать бедных — значит служить отечеству, а не раздавать копеечки ради успокоения нервов.

Перемена произошла с торжеством веры христианской. Тут уж античная гордость отступила. Святой Василий Великий прямо поучал: «Лишний хлеб твой — голодного». И пошло-поехало. Но и тут, надо признать, примешался изрядный прагматизм, хоть и иного, небесного свойства.

Очень любопытные изыскания проводили недавно ученые мужи в Кембридже. Раскапывали они больницу Святого Иоанна Богослова, что основана аж в 1195 году. И что же выяснилось? Английские и шотландские бароны, люди суровые и набожные, отписывали на эту больницу немалые средства. Но не просто так, а с условием: братия и страждущие должны неустанно молиться об упокоении душ благодетелей. Археолог Джон Робб, руководивший раскопками, прямо называет сии заведения «фабриками молитвы». Лежишь ты, бедолага, в горячке, грыжа тебя мучает, а обязанность твоя — не столько лечиться, сколько день и ночь бормотать псалмы за упокой души сэра Вальтера, пожертвовавшего на твою койку. Чтобы сократить сэру Вальтеру, а заодно и тебе, срок пребывания в чистилище. 

Тогда же, в те темные, как принято считать, века, появилось чудесное понятие — «бедные со стыдливыми лицами». Это те, кто в молодости жил в достатке, кушал мясо и пил эль, а к старости по воле судьбы обнищал и оказался на паперти. Церковь особенно увещевала помогать таким: во-первых, человек благородный страдает, во-вторых, каждому богачу полезно поглядеть на него и ужаснуться: а ну как и я так же завтра?

В Византии, от которой мы веру и многие обычаи восприняли, практиковалась и вовсе занятная штука: тессеры. Это такие свинцовые жетончики. Богатый вельможа, скажем градоначальник константинопольский, заказывал их партию и раздавал нищей братии. Идешь ты с таким жетоном в харчевню, отдаешь — и получаешь обед. Можно сказать, продовольственная карточка, только чеканной работы. Находили такие и у нас, в Херсонесе, стало быть, и до русских пределов докатилась сия практика.

К XIX веку благотворительность в Европе и России вышла на новый, почти светский уровень. Она стала модной. В Москве, которую исстари называли «Москва-благотворительница», огромную популярность приобрели балы и катания в пользу бедных.

Вспомним хотя бы 1847 год. Великий пост. Время, когда надлежит смирять плоть и помышлять о душе. И что же? Московская знать — князья, графини, купцы первой гильдии — затевают благотворительные катания с ледяных гор! Шампанское льется рекой, бокал стоит как дневной заработок мастерового с Остоженки. И всё это — во имя помощи бедным. Согласитесь, забавно: чтобы помочь голодному, нужно самому до отвала наесться ухи из стерляди и накататься в санях под гармонь.

Тогдашний наш известный правдолюбец, славянофил Константин Аксаков, возмутился до глубины души и написал гневную статью (подписался он, правда, инициалами, но Москва-то знала, чьих рук дело). Высмеял он сие действо в пух и прах. А ему в ответ: как же так, мы для бедных стараемся! Дескать, мы веселимся, а страдания ближнего облегчаются.

И эта традиция — «веселой благотворительности» — дожила, можно сказать, до наших дней. Только к концу века место обедневших аристократов в «Яре» и «Стрельне» заняло купечество. Вот уж кто умел удивить!

Москва вообще полнится слухами о купеческой скупости, граничащей с чудачеством. Но и о чудесах щедрости — тоже. Возьмем нашумевшую историю Гаврилы Гавриловича Солодовникова. Ну, кто о нем не слышал анекдотов? Человек с состоянием, по слухам, под двадцать миллионов (по нынешним временам — миллиарды!), а ездил в пролетке, у которой резиной обуты были только задние колеса. На передних, изволите ли видеть, экономил. Гречку доедал вчерашнюю, на свежую тратиться не желал. Соседи по купеческому клубу над ним посмеивались, остроты отпускали. А он только знай себе гудел в усы: «Вот помру, — говорил, — тогда вся Москва ахнет».

И ведь ахнула! Как вскрыли завещание в 1901 году — так и ахнули. Из двадцати одного миллиона рублей родственникам оставил каких-то жалких полтора. А двадцать миллионов — полностью на дела милосердия! Это, господа, самое крупное частное пожертвование, какое только знала история Российской империи. Ну, не характер ли? Скаредничал, копеечку берег, а для людей ничего не пожалел. На эти деньги и клинику построили, и знаменитый концертный зал на Большой Дмитровке (где нынче, кажется, оперетта обосновалась), и, что самое трогательное, — два дома с дешевыми квартирами для бедных. Названия им дали звучные: «Свободный гражданин» и «Красный ромб». Там и ясли, и библиотеки, и лавки. Настоящий рай для простого люда, выстроенный на средства человека, который всю жизнь отказывал себе в лишнем куске сахара.

Какие бы смешные или корыстные причины ни двигали человеком — страх ли геенны огненной, желание ли попасть в светскую хронику, а то и просто тщеславная причуда, — дело, в конечном счете, вершится доброе. И пусть иной раз это делается «для галочки» или с перебором шампанского, а иной раз — тайно, с оказией, как у покойного Гаврилы Гавриловича, но механизм милосердия, запущенный еще во времена античных терм и византийских базилик, продолжает работать.

Иван Александрович Цветков-Пречистенский,

Собственный корреспондент «Московского вестовщика» в Москве по вопросам культуры и градостроительства.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал: анонсы статей, рубрика "Служебные записки" и другое.