Веселые, бедные и свободные

На днях, любезный читатель, случилось мне прогуливаться по Латинскому кварталу, коий я знаю как свои пять пальцев. И надо же — забрел в сквер Жюля Ферри и остолбенел. Стоит там памятник. И не генералу какому, не министру, а просто девушке в скромном платье. Гризетке. У нас в России, сами понимаете, такое вообразить невозможно: чтобы барышню-белошвейку, да в бронзу? А здесь — можно. Ибо была она музой поэтов, подругой студентов и главной законодательницей уличной моды. Носила серое платье, но дарила жизнь всех цветов радуги. Поговорим же о феномене гризеток — сословия, ныне почти исчезнувшего, но без коего романтический образ Парижа минувшего столетия просто немыслим.

От серого платья до розовой шляпки

Само слово «гризетка» происходит от французского gris, что значит серый. В веке семнадцатом-восемнадцатом так величали молодых работниц, кои носили недорогие платья из серой шерстяной материи. Но подлинный расцвет сей удивительной породы пришелся на годы 1820–1830, когда гризетка сделалась полноценной героиней парижского фольклора.

Кто же они такие, спросите вы? В первую голову — девушки работящие. Как изволил писать некий Луи Гюар в своей «Физиологии гризетки», это «молодая девица от шестнадцати до тридцати лет, что работает всю седмицу, а веселится по воскресеньям. Ремесло ее — швея, изготовительница искусственных цветов, перчаточница, шляпница». Звали их также белошвейками, модистками или цветочницами. Позже, к концу столетия, явилось и другое имечко — «мидинетки», от слова midi, полдень, ибо в обеденный перерыв они сломя голову неслись на свидания к своим возлюбленным.

Со временем, надо заметить, отличительным знаком гризетки сделалась не столько серая материя, сколько маленькая розовая шляпка с лентами — символ кокетства незатейливого, но искреннего и потому особенно трогательного.

Три круга знакомств: студент, папик и муж

Жизнь гризетки была неразрывно сплетена с жизнью богемной. Они населяли мастерские художников и тесные мансарды студентов, куда, бывало, и войти-то страшно — того гляди, лестница рухнет. Именно отношения со студентами сделались классическим сюжетом для романов и пьес.

Но реальность, как водится, оказывалась сложнее и куда как прагматичнее. У каждой уважающей себя гризетки складывались отношения с тремя типами мужчин, и нередко одновременно.

Первый — молодой студент, ровесник. Тут царила любовь и веселье: воскресные пикники за городом, прогулки на лодках по Сене, дешевые кабачки, где за су можно выпить дрянного винца, но зато от души посмеяться. Романы сии длились недолго — два-три месяца, редко когда полгода. Кончал студент учение и, как правило, отбывал в провинцию жениться на богатой невесте, оставляя «свою гризетку» в прошлом, как милое, но досадное воспоминание.

Второй тип — солидный буржуа, обремененный семьей, этакий «папик» на местном наречии. С ним девица встречалась раз или два в седмицу. О любви здесь, сами понимаете, речи не шло — один лишь вопрос выживания. Деньги, добытые таким нехитрым способом, позволяли не умереть с голоду и, случалось, даже подкармливать того самого бедного студента-любовника.

Третий же, самый важный — положительный, неженатый мужчина из рабочей среды или мастеровой. Вот это был потенциальный супруг. С ним тоже водились отношения, но строились они на взаимном уважении и надежде на будущее семейное счастье. Именно такие союзы частенько заканчивались браком, превращая вчерашнюю веселую гризетку в добродетельную жену и мать семейства, что, согласитесь, для Парижа случай не самый частый.

Между трудом и искусством: аристократки швейного дела

При всей своей бедности и труде изматывающем (рабочий день длился сплошь и рядом с девяти утра до полуночи), образ гризетки в литературе и публицистике того времени был романтизирован до небес.

Писатель Жюль Жанен в знаменитом сборнике «Французы, нарисованные ими самими» посвятил им строки восторженные, обозвав «нашими изящными уличными герцогинями, графинями без экипажей». И ведь не соврал, шельмец! Труд их, особливо ежели они были модистками, почитался не просто ремеслом, а истинным искусством. «Модистки — аристократия парижских мастериц, самая элегантная и утонченная», — вторил ему Октав Узанн. Они не просто шили, они творили красоту, создавая шедевры из лент, цветов и перьев для знатных дам, кои и гроша бы не заплатили, кабы не их умелые руки.

Сия близость к миру прекрасного — к роскошным тканям, нарядам, драгоценностям — накладывала отпечаток и на них самих. Гризетки умели одеваться скромно, но с таким вкусом и грацией, что иная герцогиня позавидовала бы. Они умели петь песенки, печь знаменитые галеты (те самые лепешки, кои дали имя известному печенью) и, как подмечал великий Бальзак, «мигом пришивается пуговица на панталонах, и завязывается узел галстука». Качество, согласитесь, для холостой жизни драгоценное.

Не куртизанки, но и не монахини

Тут надобно понимать разницу, и весьма существенную. Гризетка — это отнюдь не проститутка и не куртизанка. В парижской иерархии «дам полусвета» она стояла особняком. В отличие от более меркантильных лореток времен Июльской монархии или скандально известных кокоток Второй империи, гризетка — это прежде всего честная трудящаяся девушка, каких в любом городе тысячи.

«Ее любовь продлилась целую неделю…» — с иронией начинал свой очерк о гризетке великий Бальзак. И в сей иронии, при всей ее язвительности, скрыта самая что ни на есть суть. Они были легкомысленны, но не продажны. «Только наслаждение, а не какие-либо корыстные помыслы, руководит ее капризами», — писал он. Конечно, грань меж добродетелью и грехом была зело тонка. Зарабатывали швеи гроши, и многие вынуждены были время от времени прибегать к помощи покровителей или даже к древнейшему ремеслу, дабы не околеть с голоду в холодной мансарде. Но в культурном мифе, созданном писателями и поэтами, гризетка осталась символом бескорыстной, пусть и мимолетной, любви и веселого нрава, который никакая нужда сломить не в силах.

Даже Фридрих Энгельс, суровый немецкий мыслитель, в письме к Карлу Марксу в 1846 году восклицал: «Если бы не было француженок, жизнь не стоила бы того, чтобы жить. Но пока есть гризетки, это хорошо и прекрасно!». Вот вам и материалисты, поди ж ты.

Гризетки исчезли с улиц Парижа в начале нынешнего столетия, растворились в новых социальных условиях, в изменившейся моде, в суете, которую принес век двадцатый. Но они навсегда остались в культуре — в романах Виктора Гюго, в новеллах Шарля-Поля де Кока, в стихах Беранже, на картинах импрессионистов. Они были не просто девушками из бедных кварталов. Они были душою богемного Парижа — живою, беззаботною, вдохновляющею.

И когда я сижу в каком-нибудь кафе на бульваре Сен-Мишель и наблюдаю за нынешними парижанками — уверенными в себе, независимыми, знающими себе цену, — я иногда ловлю себя на мысли, что все это было бы невозможно без тех самых серых платьев и розовых шляпок. Без их веселой бедности и удивительной внутренней свободы.

Дмитрий Павлович Стрешнев,

Паржиский обозреватель

Подписывайтесь на наш Telegram-канал: анонсы статей, рубрика "Служебные записки" и другое.